Смерть Луны

2

Я хорошо запомнила все сады, виденные мною в жизни. Мне даже кажется, что я запомнила каждое сколько-нибудь значительное дерево.

Вероятно, это произошло оттого, что я родилась в городе, бедном зеленью. Солончаки наступали на него со стороны лимана, травы на окраинах были солоны.

Бульвар над морем был самым зеленым местом в городе. Весной здесь цвели каштаны. Что-то венчально-погребальное есть в этом дереве: в сочетании почти черной листвы и белых пламевидных цветов, запрокинутых острием кверху.

В конце бульвара, на плавном и полукруглом его завороте, стоял Пушкин.

Акация осыпала в мае арабские завитки его волос. Осенью листья каштана отдыхали на его плече, прежде чем лететь дальше в синеву осени. Сам же Пушкин, вознесенный на высоту деревьев и птиц, озирал улицу его имени, впадающую в бульвар.

Бюст поэта стоял на постаменте. На ступеньках лежала лира. Все это было обнесено чугунными цепями. Таков был Пушкин моего детства. Но мы, дети, игравшие у его подножья, плохо понимали замысел скульптора.

Мы считали, что все это правда и что Пушкин так и прожил, без рук, без ног и в цепях, всю свою жизнь. По нашему мнению, он был велик главным образом тем, что был несчастен.

- Бедный Пушкин, - говорили мы.

На Пушкинской улице был расположен дом, отличный от других. Над воротами висела доска: “ Здесь жил Пушкин”.

- Здесь жил бедный Пушкин, - сказала я отцу, проходя мимо, - отсюда его возили на бульвар.

- Почему “бедный” и почему “возили” ? - возразил отец. - Вернее всего, он шел пешком.

Я промолчала. Я считала лишним и даже вредным спорить со взрослыми.

Но среди воспоминаний есть такие, над которыми время почти не властно. Значительность события, быть может сразу не осознанная, не дает ему изгладиться из памяти. Я отчетливо помню летний день, когда запах моря смешался с ароматом цветущих лип.

Я помню удар. Громовой, дальний, грозно потрясший воздух. Это там в порту, дал выстрел по городу восставший броненосец “Потемкин”. Голубое июньское небо моей юности смутно озарилось далеким, неведомым пламенем.

Из записных книжек довоенных лет

17 марта 1937 года

Повезло тебе, Черное море,

На прозаиков и на поэтов.

Множество всяких историй

О тебе, мое Черноморье,

Ходит по белу свету.

Об одиночестве вечером, когда в кухне в тазу одиноко плещется зеркальный карп, купленный на завтра. И это единственное живое существо в квартире, помимо хозяина.

* * *

Поцелуй же напоследок

Руки и уста.

Ты уедешь, я уеду -

В разные места.

 

И меж нами (тем синее,

Чем далече ты)

Расползутся, точно змеи,

Горные хребты.

 

И за русскою границей

Обрывая бег,

Разметаются косицы

Белокурых рек.

 

И от северного быта

Устремляясь вниз,

Будешь есть не наше жито,

А чужой маис.

 

И когда, и сонный чуток,

Ты уснешь впотьмах,

Будет разница в полсуток

На моих часах.

 

Налетят москиты злые,

Зашумит гроза,

Поцелуешь ты косые

Черные глаза.

 

И хотя бы обнял тыщи

Девушек, любя,

Ты второй такой не сыщешь

Пары для себя.

 

И плывя в края иные

По морской воде,

Ты второй такой России

Не найдешь нигде.

 

1923