Дерибасовская угол Монмартра

Подражание Валентину Катаеву

...пока вдогонку щурился подслеповатыми витражами бретонский городок Собака-на- Сене.

Городок знаменит тем, что никто из моих знакомых литераторов не жил в нем. Лобзик ухитрился трижды не побывать там, хотя в своих сонетах описал городок до малейшей консьержки.

В ту пору Лобзик еще не стал поэтом с мировым именем Юрий, а был всего лишь талантливым босяком, какие в Одессе встречаются на каждом углу.

Тогда, что ни день, на литературном небосклоне Молдаванки вспыхивала очередная звезда. Помнится, где-то в двадцатых числах тридцатых годов родились строчки, которые до сих пор будоражат воображение сантехников: «Кто услышит раковины пенье, бросит берег и уйдет в туман».

Берег. Море. «Белеет парус одинокий...»

Сейчас уже трудно припомнить, кто придумал эту фразу, я или Мячик. Да и стоит ли? Ведь позднее один из нас дописал к ней целую повесть.

Она очень понравилась Карамельке - той самой, которая некогда позировала Арапу для Татьяны Лариной. (Любой исследователь-татьяновед без труда может подтвердить или опровергнуть этот факт.)

С Арапом судьба свела нас в тихое апрельское (по старому стилю) утро. Нянька везла меня в коляске вверх по Потемкинской лестнице. Он полулетел навстречу. Бакенбарды косо резали воздух.

- Откуда ты, прелестное дитя? - спросил великий стихотворец на музыку Даргомыжского.

Тополиный пух. Весна. Лиссабон? Большой Фонтан? География перемешалась. Полушария сплюснулись, как моченые яблоки в кармане моей гимназической шинели. Вкус яблок. Шум «Привоза» - знаменитого одесского рынка.

Эскапады полустанков.

Память встреч. Одуревшие от зноя скалы Ланжерона.

Воспоминания - это не что иное, как консервированные события. Вот почему я люблю путешествовать во времени в общем вагоне.

Усы у городового, словно помазки для бритья. Сходство усиливается тем, что городовой весь в мыле. Он гонится за кем-то. Лицо убегающего спокойно. Он спит. Или я сплю?

...но вечером, а вернее, на хрустящем от сиесты изломе дня, ко мне в отель явился с фиолетовыми на смуглом лице усами человек и, стесняясь своего латиноамериканского языка, столь несхожего с милым моему уху шипучим клекотом Пересыпи, что-то спросил.

Мысленно потрепав пришельца по пыльно-андалузскому плечу, я на всякий случай объяснил ему, что на самом деле Ушастый - это Франсуа Бидон, Петя Бачей и еще сорок гавриков.

Гость сконфузился и сгинул на пыльных антресолях памяти. Под окном филигранно шуршал кактус, здешняя разновидность нашей ланжеронской акации.

...и тесно придравшись друг к другу, мы сидели в сквере на углу Дерибасовской и Монмартра. Наши уши пылали. Нас сжигала невысказанная любовь к Гоголю. Да и сейчас у меня нервно вздрагивает пьедестал от той мистической строчки: «Чуден Д. при тихой п.»

Что жe касается Одессы, то я вынужден признаться читателю: на самом деле она никогда не существовала. Мы, я и мой друг Торшер, однажды выдумали ее в порыве фонетического озорства.

Мистификация удалась. В несуществующий город потянулись авантюристы и батистовые барышни, пунцовеющие от лихого рыбацкого верлибра. По эскизам наших стихов пришлось спешно выстроить порт и памятник моему приятелю Дюку, подвести к пляжам море и засеять бульвары густой развесистой пшенкой, чье белозубое простодушие освещало детство всех литературных пацанов юга.

Деревенская курица, меченая чернилами. Как она забрела сюда, на Елисейские Поля?

...но, бурля эфемерными пупырышками фактов, на меня обрушиваются все новые водопады воспоминаний. Я неторопливо подставляю им грудь, спину, голову в теплом домашнем венце.

Рассвет незаметно переходит в закат. Что- то шумит внизу.

Я отворяю форточку авиалайнера. Сколько видит глаз, любители изящной словесности листают страницы моих книг. С карам6ольным стуком сталкиваясь лбами, они торопятся разгадать алмазный мой кроссворд. По горизонтали суетливо толкутся люди, годы, жизнь; по вертикали вздымаюсь я.

Под апокрифической луной бледнеют тени Лобзика, Пончика, Мячика, Ключика, Бублика, но все так же неумолимо, серия за серией, накатываются «Волны Черного моря», и ветер доносит шальную баркаролу: «Гондолы, полные кефали, куда-то кто-то привозил...»

Хозяйка мятной горы

Сценарий фильма о деловой женщине

Конфетно-буфетное объединение. Идет совещание. Схемы, кремы, проблемы. Крупно: директор объединения Алевтина. Это женщина с волевым лицом, глазами, руками.

- Друзья, - говорит она, - приведу лишь несколько цифр: 6, 29, 145, 300. Каждому из вас ясно, что стоит сегодня за этими сухими цифрами: ничего. Так не пора ли перейти на выпуск современной мятной карамели?

Бывалые кондитеры одобрительно крякают: «Ну, директор! Не баба - конфетка!» Не крякает только дизайнер Валентина. С виду она блондинка. В душе - интриганка.

Глаза Алевтины и Валентины встречаются. Камера тактично отъезжает на двадцать лет назад.

Там, где сейчас высятся корпуса объединения, стоит захудалая артель «Трудовой трюфель». Проруха, ретруха, ностальгуха.

Молодые работницы Аля и Валя спешат на свидание к начинающему ваятелю Геннадию.

Он просит Алевтину позировать ему для скульптуры «Обнаженная с мармеладом». Она соглашается.

Но светлая дружба юноши и девушки неожиданно кончается рождением ребенка. Алевтина без отрыва от сына заканчивает институт и консерваторию по классу баяна. А Валентина сходится с Геннадием и предается дизайну.

В поисках красивой жизни она покупает манто с декольте и рисует обертки для ирисок. Валентина мечтает о международной выставке «Интерсладкоежка», но предложение директора угрожает ее планам. Остается одно: месть.

...А на конфетном объединении кипит работа. Все выше гора мятной карамели, все ниже ее себестоимость. Остается наполнить карамель повидлом и...

Взрыв! Из трубы вырывается горячий липучий фонтан. Это Валентина перерезала повидлопровод. Сладкая стихия грозит затопить цех, объединение, зрительный зал.

Навстречу потоку бросается Паша, рядовой испытатель новых конфет. Короткая схватка - и повидло укрощено!

Алевтина приглашает смельчака к себе на чай с экспериментальной карамелью. Скромная пятикомнатная светелка деловой женщины.

Интерьеры, портьеры, Шекспиры. Ненароком камера заглядывает в спальню и смущенно отворачивается.

Хозяйка заводит с гостем задушевный технико-экономический разговор. Но Паша молчит.

Она ищет утешения в расширении ассортимента.

И вот - успех! Опытный образец рахат-лукума по прочности не уступает алмазу.

На выставке - сенсация. Сам начальник главка приглашает Алевтину на па-де-катр и на семинар, но она незаметно ускользает. В спешке Аля теряет на лестнице папку с формулой рахат-лукума. Весь главк ищет таинственную незнакомку. Валя пытается выдать себя за автора открытия, но тут же выдает себя с головой.

Чтобы загладить свою вину, она учит Алю разным женским хитростям. Вскоре та уже разбирается в маникюре и Мопассане. Но все напрасно: Паша молчит.

Появляются инспекторы и герольды. Они возвещают, кто подлинный виновник торжества, и вручают Алевтине персональную машину.

Слышен грохот. Это на лотерейный билет героини фильма пал крупный денежно-вещевой выигрыш.

- А я кончил аспирантуру с золотой медалью, - заявляет ее сын, - но все равно пойду работать простым сборщиком леденцов!

И только Паша упорно молчит.

- Плюнь, Павел, - приказывает начальник главка. - Испытание на грызучесть закончено.

Паша выплевывает карамель и говорит:

- Горько!

Целование, обнимание, ликование. Прижавшись к любимому подобревшей щекой, Аля шепчет:

- Господи, каким же я была синим чулкам, каким сухарем! Стоп-стоп... Сухарь... Пашенька, а что если в период медового месяца мы внедрим новый вид продукции - «Сухарь десертный с мятной глазурью»?

Камера пускает слюнки. На кремовом фоне загораются цукатные слова: «Счастливый конец фильма».

1986